Людмила Брауде

Весело было у бабушки? — спросил Малыш.

Малыш.
— Да, так весело, что не стоит даже говорить, — ответил Карлссон. — Поэтому я вообще не собираюсь говорить об этом

Разве ты плохо спишь? — спросил Малыш.
Карлссон угрюмо кивнул в ответ:
— Да, представь себе, плохо.
Малыш огорчился:
— Как мне жаль тебя… у тебя в самом деле такой скверный сон?
— Прескверный, — ответил Карлссон. — Вообще-то по ночам я сплю, как камень, и по утрам тоже. Хуже всего после обеда; тогда я только лежу и ворочаюсь с бока на бок.

— Ночью я сплю как убитый, — говорил он, — и до обеда тоже. А вот после обеда я только лежу и ворочаюсь, а порой не могу заснуть даже и по вечерам.

Июньские вечера в Стокгольме не похожи ни на какие другие на свете. Нигде небо не светится таким редкостным светом, нигде нет таких сладостных, таких колдовских, таких синевато-прозрачных сумерек. И под сенью этих синеватых сумерек покоится на блеклых водах город, который словно выплыл из какого-то древнего предания

шутливое выражение, которое он всегда напускал на себя, когда хотел сказать какую-нибудь гадость.

Она думала, что окно — это огромный глаз, взирающий на город, на гавань и на полоску моря подо льдом.

Бабушка, а когда ты умрешь? — спросила София.

— Скоро. Но тебя это не касается.

Наступишь на него один раз — он поднимется после дождя, наступишь второй раз — уже не поднимется. А наступишь в третий раз — умрет вовсе.

Бабушка сказала, что это, наверное, череп тюленя.